Одиночество, одиночество – Геннадий Михлин

Над морем лампой керосиновой,
Луна висела мандариновая. 
А он – старик в тужурке парусиновой,
и шквальный ветер залетает в душу, 
отнюдь не гостем.
Многолетие зависло гроздью,   
и галстук мечется на тонкой шее
остатком вымпела на рее,
гюйсом на флагштоке.
Былое не отпускало жестоко.
Что жизнь? – космическое скольжение
по Галактике Воображения,
под парусами гравитации,
до безымянной станции.
И вот он смотрит в прострации
на мертвые корабли в берег уткнувшиеся – 
в гавани свои не вернувшиеся.
Кораблей тех на кладбище –
как коров на пастбище.
Ничего для себя не прося, 
здесь для них Вселенная вся.

И приплывала к нему она, та самая, не понарошку.
У нее была блузка и брошка, 
а у него – усы.
И то, и другое  – для красы.
Молодость не ведала пророчества, 
а теперь – одиночество.
Но у этого одиночества есть имя, и есть отчество.
Лейтмотив «Грезы любви» –
в партитуре судьбы обратился в «Грозы войны».
Долгих годов многоточие  –
как пулеметная очередь по душе кровоточащей.
И море по факту – водоем крови,
называемый морем.
Живучее слово «Люблю»
на корабельном кладбище своему кораблю.
И шепчет старик: «Привет!»
В шпангоутах стоном скрипучий ответ:
– Умирать до́лжно только в бою.